Военно-патриотическое воспитание
Контактная информация

Адрес: 
195271, Санкт-Петербург,
Кондратьевский пр., д. 75, корп. 2

Тел./факс:
+ 7 (812) 412-57-88
Референт – Анна Кузнецова    

Электронная почта:
anb@delorus.com 








 
АлександроНевское братство


Свято-Троицкая Александро-Невская Лавра
22.10.2013

"Один день из жизни худого птенчика или как я попала в рай на земле".

"Тогда говорит им: итак, отдавайте кесарево кесарю, а Божие Богу".

От Матфея 22:21

Было холодно. Город начал болеть и кашлять, уже будто устал, всё оборачивался назад, на тёплое лето, тёплую осень. Амёбы-люди, твари Божии, подтанцовывали на ветру, уклоняясь от сквозняков и сильных порывов. Те же, кто мог бежать вперёд – бежали, но дороги хлюпали у них под ногами и рвались лужами.
Такое вот настроение было у меня прошлой осенью. Я тоже скользила, с моей учёбой драматургии, с заявками на короткий метр, со своими стихами. И ничего не удавалось, кроме разве что описания собственной бездарности и тщетности бытия.
Случилось одно зябкое утро, когда к моему дому подъехала машина, когда я, захватив небольшую сумочку и платочек, прыгнула в неё, и мы с папой поехали на север.
- Ты стояла посреди храма… Представляешь, прямо по середине! И смотрела большими глазами на алтарь, на Царские врата, на иконы. Все дивились, глядя на тебя. Какая ты была серьёзная в храме. Даже серьёзнее некоторых взрослых прихожан. Тебе тогда лет шесть было.
Меня до сих пор многие считают слишком серьёзной. Думаю, это из-за того, что у меня высокий лоб. Когда я обдумываю какую-нибудь очередную шутку, меня спрашивают: "Что такая серьёзная?"
Папа рассказывал истории об отце Феофане, братии монастыря, о том, как я, будучи ещё "маленькой пуговкой" ездила к ним в Приозерск. "Не помнишь?" – спрашивает папа.
- Помню, да, я помню. Помню, как мы сидели в трапезной с батюшками и ели селёдочку.
Папа рассмеялся. Да, да, дочка вся в своего папу, тоже любит селёдочку с картошечкой.
Отец Феофан… имя-то какое, знатное, величавое. Сразу представляешь себе седовласого старца, затворника. Я не помнила отца Феофана. Помнила только селёдочку, да и смутный образ светлой трапезной, разговоры и… благодать. Моё сердце запомнило благодать, поэтому и засвербило у меня под рёбрышком, как только въехали в знакомый городок.
Я люблю эти места. С их смолистыми соснами, которые ласково защищают дома от неба, будто скрывают их под своими крылышками. Эту тишину – я захлопываю дверь машины, и звук похож на удар ладонью по пухлой подушке. Вакуум и свет, наполненная пустота и звучащая тишина. Благодать струится с сосен и падает иголочками на дорожку у подворья. Я часто бывала тут рядом летом, когда ледяная Ладога вдруг на неделю прогревалась и становилась похожей на парное молоко, и зимой, когда никого не слышно, только лоси по лесам бегают, да и мой папа: рубит лыжню и купается в проруби.
Но здесь, в этом городке, конечно, не то, что на побережье Ладоги. Здесь людно, весело и живёт жизнь. Живёт без страха, даже с некоторым вызовом и задором.
Вдалеке показалась большая фигура в чёрном. Она даже не вышла и не выплыла, а будто подъехала на невидимой платформе – ряса лишь слегка колыхалась в такт быстрому шагу. Широкоскулый, ласковый отец Владимир поприветствовал нас. Я смутилась жутчайше, но, как всегда, вместо того, чтобы показать это, напустила вид "серьёзной", потом всё же улыбку. Отец Владимир сказал, что помнит меня, "маленькую конопушку". Троекратные лобызания - христосования, искрящиеся глаза, мягкие бороды. Подошли ещё монахи из братии. Чудеса! Такие красивые лица, молодые, радостные глаза. А я-то представляла себе монастырскую пустошь, скорбящие согнутые фигуры древних отшельников. Папа проговорил что-то о том, что я хотела побеседовать с отцом Владимиром. Выяснив всё и поприветствовав моё желание, отец Владимир провёл нас сначала на территорию подворья, к храмам.
- Вот этот храм, Всех Святых, построен в 1894 году. Там молятся монахи. А этот нашими с вами силами с Божьей помощью недавно выстроили. Церковь Рождества Христова!
Как чудесно – Рождества! Два храма: один тёмного красивого кирпичного цвета – крови, подумала я, а Христа – то же с красным – кровь недавняя. И всё на одном подворье, вся кровь.
Зашли внутрь "Рождества". Будто окунулись под воду и нашли пещеру со сталактитами – светлую. Познакомились с матушками за свечным лотком, одна – строгая, высокая, властная, поприветствовала меня без лукавства, улыбаясь, вторая – с мягким и нежным лицом, чуть приподняла уголки губ и просияла. Я стояла, будто со всех сторон обложенная лёгкой и свежей ватой. Искрились колечки свеч, на меня смотрели десятки святых глаз. Купол доброты сомкнулся надо мною.
Папа ушёл к отцу Феофану, а я осталась с отцом Владимиром в храме. Мы сели на скамеечке, отец Владимир спокойно и тихо стал расспрашивать меня обо всём. Это была первая обстоятельная беседа с батюшкой в моей жизни. Я рассказала ему, что помнила – какие-то вещи вышли из сердца само собой, какие-то я вынимала из заранее составленного ещё в машине плана. Оказалось, что отец Владимир закончил тот же университет, в котором учусь и я, это произвело на меня неизгладимое впечатление (это надо ехать за 130-ый километр от дома, чтобы найти родственную душу). У него семья и семеро детей. Господи, какое богатство! Я сразу подумала о том, как трудно ему приходится. Мы побеседовали с ним об истории, о Сталине, немного – об образовании. После беседы, потом, когда мы уже укатили обратно в суету и город, я вспомнила, что хотела спросить совета: что же нужно сделать, если не чувствуешь любви в сердце. Но я забыла спросить. Да и если бы вспомнила, всё равно бы не произнесла это кощунство в святых стенах. Позже я думала над тем, как легко мне было среди этих светлых людей, как естественно проявлялась моя забота, интерес, желание им помочь хотя бы в мимолётной мелочи. Так случилось, что любовь вернулась сама, оказалось, что мне не нужен ответ на мой вопрос, ибо "дух веет где хочет", и дело это совсем не человеческого ума.
Меня окунули в благодать, и сердце, как умная лягушка, взбило её в пену, выбралось из болотца безчувствия. Так, значит, желая почувствовать любовь, нужно начать привносить любовь в мир? Парадокс.
У меня осталось сладостное впечатление от беседы с отцом Владимиром. Пришёл отец Феофан. Каково же было моё удивление, когда передо мной появился деятельный, крепкий монах с блестящими глазами-огнями и ярким, будто выкованным из стали лицом! Отец Феофан поприветствовал меня ласково, как мне показалось, с некой лукавинкой, шутливостью в морщинках у глаз и хорошенько меня рассмотрел. Мне захотелось провалиться под землю – юбка. "Хороша голова, надела юбку выше колена в подворье монастыря!" - думалось мне. Проклиная своё легкомыслие, мы обменялись с отцом Феофаном парой слов, он опять же, помнил меня маленькой очень явно. Папа ушёл вместе с монахами, и я осталась одна.
Хотя, конечно, какое тут – одна. Со мной остались матушки, пришла Анфиса Павловна, маленькая милая бабуленька и снарядила меня на уборку. Передо мной стояла задача – вымыть пол в храме Рождества. Я взялась за швабру с таким чувством, будто бы никогда не держала ничего подобного раньше. Матушки шутливо спросили, умею ли я мыть пол? Мне стало обидно, конечно, я умею. Я начала протирать и без того блестящий мрамор. В отражении плит видела расписной потолок и очертания своего лица на фоне белоснежного ещё не покрытого росписью потолка.
Анфиса Павловна окликнула:
- Настенька, ты не ропщешь? Смотри, не ропщи. Ты же будто у младенчика Христа ножки моешь!
У Христа! У младенчика! Ножки! Рождество! Я посмотрела на Анфису Павловну. Её детское личико озарилось радостью. В голове у меня крутилось лишь одно: "чудесно… как всё чудесно".
Собрались в соседний посёлок, в приписной храм Покрова Божией Матери. Папа, отец Феофан, отец Валентин и отец Леонид вынесли некоторые иконы из храма Рождества и упаковали в машины. Двинулись в путь.
Папа рассказывал, что архитектор и плотник, построивший храм в посёлке очень долго корпел над работой. Церковь получилась. Отец Феофан сказал, что зимой в храме холодно, да и крыша подтекает. Мы грустно вздохнули. Везде требуется самоотверженность, умелые руки и горячие сердца. "Жатвы много, а делателей мало". Я заметила круги под глазами у игумена и подумала, какой это великий человек.
А плотник срубил церковь и умер.
"Поразительные люди!" – пронеслось у меня в голове.
Посёлок встретил нас огненным лиственным лесом, цыганским сбродом лип и красных клёнов, бубенцами-листиками, застлавшими собой всю землю. Мы въехали на территорию подворья, обнесённого тоненьким заборчиком. Церковь цвета тёмного шоколада открылась, стали вносить иконы. Я заметила чуть вдалеке жилой дом. Мне рассказали, что там живут послушницы, которые следят за храмом. Они самоотверженно охраняют святую территорию молитвой. Тут же и собачка, закричала, завертелась под ногами.
Пришли послушницы, Анна и Люда. Познакомились. Они вспомнили, как папа много лет назад подарил им маленькую пекарню. Девушки всё восхищались и вспоминали.
Мы прошли в храм, там уже затопили камин и установили иконы. Совсем иная атмосфера, чем в городке, более сокровенная, прикрытая полумраком, целомудренная и томная. Образ внутреннего убранства – сливовое варенье и старое, потёртое золото. Папа отвёл меня к послушницам в дом, а сам ушёл на службу к монахам.
Анна и Люда, конечно же, совсем не девушки. Обеим около тридцати. Но так вот посмотришь на их ясные лица, поговоришь с ними и после думаешь, что и вправду, девчонки – ровесницы. Пока мы готовили обед, чистили картошку и рыбку, Анна рассказала про жизнь в послушании, немного упомянула и о своей судьбе.
- У нас тут коровка даже есть, вот как хорошо. Правда, каждую ночь, в четыре часа, надо вставать и доить её, но, зато молочко хорошее. Я тебе налью
потом, возьмёшь с собой. Мы и творожок делаем. И маслице. Для тех, кто попросит.
На душе было совсем спокойно, несмотря на то, что за окном уже спускалась темень, и лес становился похожим на обиталище приведений.
- Не страшно вам тут? – спросила я, косясь на тёмные худые стволы деревьев.
- А чего бояться, – Анна подбрасывала рыбки на сковородке, - хотя, даже если и есть чего, Пречистая за нас заступится.
"Точно. Церковь то, Покрова. Действительно и нечего бояться", - подумала я тогда, а после всё удивлялась, как я так уверенно вдруг размышляла.
Анна рассказывала:
- Отец игумен мне благословение дал - так я окончила ветеринарное училище. Очень боялась, что там ко мне с предубеждением относиться будут – в юбке, с платком. Но, ты знаешь, нет, девочки говорили: "Твоё – это только твоё, и ничьё другое, делай, как знаешь". Очень хорошие люди! И в городе я тоже старалась – всегда в платочке. Попробуй и ты, может, у тебя получится!
Я вздрогнула. Почувствовала "гадкое" на сердце. Господи, какое грязное оно, моё сердце по сравнению с этими людьми, этими человечищами. Вспомнила свою юбку выше колена. Вспомнила, что в городе только что купила пару новых джинс. Нет, не хватит у меня воли сделать то, о чём Анна с такой детской простотой говорит.
Анна посмотрела на меня, как будто сочувствуя, что я из другого мира, и у меня почему отлегло от сердца. Нет от самооправдания, а из-за надежды. Они будут молиться и за меня, и за всех, за всё человечество, и когда-нибудь… Когда-нибудь наденем венцы, займём высокое место и будем оттуда воспевать мир. Когда-нибудь…
Пришли голодные трудники после службы. Помолились, расселись за столом (в трапезной их было два). Мы начали подавать на стол. И что меня удивило – это та забота и любовь, которая вдруг распространилась по комнатам. Мы хлопотали, бегали туда-сюда. В то время, как мужчины приступили к еде, мы стояли на кухне и, затаив дыхание, ждали какой-либо реакции с их стороны и сигнала к подаче следующих блюд. Звенели вилки, щи хлебались, огурчики с хрустом ломались. Это было лучшей реакцией какую можно было придумать. Потом игумен звенел в звоночек, и мы несли следующее. Вообщем-то, долго бегать не пришлось, кушанья были скромные, но красивые. Мне сказали сесть с братией и покушать перед дорогой, оказалось, что кушанья ещё и вкусные. Я смутилась, ведь Анна с Людой остались стоять на кухне. Я села за второй стол, отдельно от мужчин и начала клевать рыбку. "Всё 
здесь вкусное, всё здесь благодатное". Отец Феофан что-то рассказывал, расспрашивал у меня насчёт учёбы. Я чувствовала, как будто растворяюсь в этой комнате, среди этих счастливых людей под ласковым Покровом у Пречистой, наблюдавшей за мной с иконы из уголка комнаты. Стало тепло и легко. Город отпустил меня.
Встали собираться в обратный путь. Отец Феофан подарил мне блокнот - "для мыслей" и православный календарик. Пригласил приехать летом в посёлок, к послушницам. Мне захотелось взять всё и всех с собой. А потом, спустя время, в городе, захотелось поехать в посёлок и там остаться. Молиться Богу за всё человечество вместе с девчонками.
Мы с папой сели в машину и поехали. По дороге, в машине, и ночью, уже в городе, мне снилось подворье. Яркий отец Феофан, добрый отец Владимир, Анфиса Павловна, моющая ножки у младенца, и послушницы в платочках…

Мы худые, голодные птенчики,
Где наш приют?
Слава Богу, мы кем-то замечены –
Греет уют.
А ведь кто-то летит вдалеке в небеса, на юга,
В спину, гонит, и воет, и метит нещадно пурга.
Но зачем они, будто свирели, поют?
Может быть, снегири
благодать так, по капелькам, пьют?

"И говорят Ему ученики Его: откуда нам взять в пустыне столько хлебов, чтобы накормить столько народа? Говорит им Иисус: сколько у вас хлебов? Они же сказали: семь, и немного рыбок. Тогда велел народу возлечь на землю. И взяв семь хлебов и рыбы, воздал благодарение, преломил и дал ученикам Своим, а ученики народу. И ели все и насытились; и набрали оставшихся кусков семь корзин полных, а евших было четыре тысячи человек, кроме женщин и детей". От Матфея 15:33-38


Анастасия
г. Санкт-Петербург




Возврат к списку

Новости ДЕЛОРУСа
Православный календарь



Церковнославянский семинар rosnasledie.ru  Русская Православная Церковь русиздат.рф Уральский институт бизнеса им. Ильина Русская народная линия Тверской православный молодежный клуб
 
Изборский клуб


   Родная Ладога